|
Дышать стало нечем, будто рабский баз данны билайн билайн данны шее до синюшного отека, до красной удушливой пелены. В приоткрытые двери наблюдают. Стоит кинуть руку на эфес Табана, набегут или сни-мут стрелой из лука. С самого порога сведенными лопатками, затылком он чувствовал наце-ленную в спину смерть. Он пошел, почти ничего перед собой не видя. Как по узкому коридору. Впереди, в кон-це длинного размытого рукава отсвечивала дверь. Добраться до нее, высадить, хватить заби-тыми вонью легкими холодного, чистого, если осталось еще что-то чистое на свете, воздуха. С шага сбил окрик Филиппа: Ты мне должен. Голова кружилась так, что чуть не упал. Он забыл, ему напомнили. Трясущейся рукой оторвал завязки кошелька, бросил на середину залы: Тут тридцать. Больше никто не окликал. Вышел, выбежал, пронесся, рассыпно билайн кольчугой, на улицу. Ветерок холодными пальцами охватил мок-рый затылок. Человек прижался лбом к прохладной, неровной, в мелких пупырышках стене. Его, графа Парижского, мир. Не было ошибки, не стало надежды, не осталось жизни ни на воробьиный шаг. На мгновение мозг затянула пелена беспамятства. Сзади ухватили сразу несколько рук, завернули локти, на голову накинули плотный ро-гожный мешок.
Руки за спиной туго база данны билайн , билайн быстро поволокли в неизвестность. Потом его долго везли. Рук не развязывали, только стащили с головы мешок начал за-дыхаться, биться в руках конвоиров. Дышать стало легче, но ничего разглядеть он так и не смог. Его везли в глухо закрытом рыдване, подскакивающем на каждой кочке. Ни скрюченная неудобная поза, ни даже билайн в перетянутых веревкой руках не вернули активности. Качало, гудело в голове, тошнило. И он, Роберт в центре. Руки сложены на груди крестом, глаза закрыты вставший из гроба покойник. данны его умерший мир. Свист ветра, в который вплетается посторонний звук. Из-под ближнего куба с остатками надписи неразборчиво голос. Кто мог звать его в мертвом мире? Имена всплывали сами собой. Малейшие детали сна запомнились как явь. Даже ветер с отчетливым привкусом морской соли. Роберта выволокли из рыдвана в белый, но данны день. За спиной высокая, составленная из неструганных, заостренных кольев ограда. Деревянные постройки рассыпаны по зеленому лугу. Дальше белая каменная, воз-вышающаяся над всем колокольня. Стряхнувший ночную хмарь мозг заработал: монастырь святого Германа ближе, его везли почти сутки, везли медленно, и все равно не меньше двадцати лье. Знать бы еще, в каком направлении. Вопрос всплыл сам собой. Кто сказал, что это не твое, что не приживешься? Что не будешь потом проклинать каждый день прожитый вне? Станешь класть поклоны, поститься, молиться, исполнять ежедневный урок и привык-нешь. Злость пролилась на раскисшую, подточенную изменой и подлостью душу как бальзам. От него, по сути, именно того и добивались. А потом Заживо Гниющий скажет, что вернул заблудшую душу свету. Знает ли он вообще, что такое свет? И место, надлежащее сюзерен определил: вдали от хлопот и суеты мирской, под пение монахов. Морды круглые, красные, ру-чищи как грабли. Такие любого в дугу согнут. Такие и непокорного графа заставят постить-ся. А если взбрыкнет в темницу.
|
Мобильный поиск местоположения
